Мир был очень старым. Колыбель для бесконечного числа цивилизаций, он нежно баюкал их в младенчестве, терпеливо следил, как новые и новые существа цепляются за ступени эволюции, праздновал вместе с ними торжество рассвета и упокаивал в своем сердце былое величие.

Храм, некогда могущественный и прославляющий исчезнувших богов, всегда стоял на вершине этого холма, пронизываемый всеми ветрами и освещаемый анфиладами созвездий, изменчивых, словно узор в калейдоскопе. Вечность не успевала пройти, как старые звезды сгорали, в муках давая рождения новым светилам.

Дракон тоже был древним, может быть даже старше, чем все вокруг. Его дети уже умерли, а дети детей давно покинули этот мир. Полузакрыв глаза, дракон дремал и все шло так, как и должно было быть. Храм всегда был его излюбленным местом отдыха: но больше всего он любил статую, спрятанную в одном из полуразрушенных портиков.

Это было изображение женщины в просторных скрывающих фигуру одеждах с низко надвинутым капюшоном и молитвенно сложенными руками. Для изваяния скульптор выбрал темный, почти черный камень, а полускрытое лицо статуи было бесконечно печально. Она словно оплакивала всю боль мира. По утрам, когда солнца одно за другим поднимались из-за горизонта, дракон привычно скользил к статуе, заключал в свои объятия и продолжал смотреть свои драконовские сны, положив голову на каменные плечи. День сменялся днем, но не было ничего незыблемее этой пары.

Но однажды ночью всепонимающая темнота не пришла на смену закату. Больной кровавый свет разлился вокруг и началось новое перерождение. Старый мир трескался и рвался по швам, сгорая в очищающем пламени, и сами небеса смешались с земной твердью. Дракон знал, что он должен был уйти, он совершенствовал искусство выживания веками. Но когда капли, разъедающие любой материал, прочертили первые дорожки по мраморной ткани, страшный крик разорвал безумие этой ночи.

И невыносимо было смотреть, как распахнулись крылья, некогда бесконечно прекрасные, лазоревые, позволяющие пересекать пространства между мирами. Только по тени можно было следить, как с неслышным на фоне всеобщего хаоса шорохом, опадают грязно-голубые лохмотья. Казалось, агония длилась бесконечно, но все имеет свой конец и после шторма приходит затишье.


Первые лучи света скользили по новорожденному миру, такому чистому и прекрасному, бережно разглаживая случайные складочки. Когда ночная тень ушла с холма, взгляду солнца предстала удивительно прекрасная, словно сотканная из пены, белоснежная статуя. Только один извилистый темный след портил безупречную белизну мрамора. И, если кто-нибудь заглянул бы под складки капюшона, то смог бы увидеть, что статуя чуть улыбается. Но некому было этого сделать в этом пока безжизненном мире.