Возвращаясь к Цветаевой: изломанная судьба, несчастная жизнь, блистательное творчество. Гении, - говорит Хомуся, - должны жить так: ярко, вдрызг, врасхлёт, без счастливой любви или семьи, всю жизнь в поиске, страдании, на грани и за гранью. И я вижу такого человека рядом и становится ясно, что никакой дружбы, никаких отношений с такими людьми в обывательской плоскости и быть не может. Гений уносит их за пределы всего привычного, оставляя друзьям и близким равнодушную, эгоистичную оболочку, лишённую сострадания, понимания, чувства заботы или ответственности за того, кто дорог. Стоит ли талант того, чтобы человек превратился из Человека в Творца? И ещё более остро, сложнее стоит вопрос - а если таланта и нет? Сложно оценить неординарность, понять, где проходит грань между пустым эпатажем и искусством. А вот человек уже потерян, унесён за пределы человечности, чувствующий себя столь не таким, не понятым, не оцененным, забытым.

Она не любила и не умела работать - вообще ничем и никем - и никогда. Сначала были родители с достатком и няни сменялись у детей как перчатки. Потом в нищете она все равно не работала даже в самые трудные времена. Только писала стихи или продавала вещи. Не знаю, гордилась ли она этим, но во всяком случае не пыталась ( кроме самого последнего заявления - на работу посудомойки). Не давала уроков, не работала корректором, не присматривала за детьми - ничего практически за всю свою взрослую жизнь. С полуотвращением делала минимально необходимую домашнюю работу, потому что некому больше - готовила полунесьедобную еду, стирала тряпки. Ни в одном ее жилище не было даже попытки уюта, попытки сделать его удобным или красивым, женским. Ей было все равно, в чем она живет, что носит и что ест.

При этом помощь людей она принимала по-королевски - не замечая и не благодаря за то, что эти смерды для нее незаметно делают. Многие пытались ей помогать, но она принимала, не замечала и жаловалась насколько она одна, нет никого и никому до нее нет дела. Любовь ее к себе была гипертрофированной, но не счастливой и легкой - такой, за которую и окружающие любят этого человека больше. Нет, она была преисполнена колоссального самомнения, самоуважения, преклонения перед собой. И писала стихи, выговаривая себя, обговаривая себя так, что это было на грани неловкости - почти мания величия. Из этой мании вытекало и отношение к людям. Обычное добро ею практически не замечалось, любовь к ней казалась обязанностью. Она мечтала о человеке фантастически несуществующем - чтобы он был полностью как она - любил те же тексты, исповедовал те же взгляды, восхищался теми же идеями, писал о том же - и чтобы вдобавок ко всему у этого человека не было другой жизни, как любить, обожествлять и заниматься только ею - всецело, без остатка.
из жж rikki_t_tavi

И ещё:
Сестер сближала с их матерью общая одаренность, мучительная тяга к чему-то, надрыв в горе и в радости. Надрыв, приводивший к поступкам исступленным, часто общая для них всех троих субъективность восприятия (окраска звука и т. п.) и эгоцентризм, безотчетно переходивший порою в холодный цинизм, находивший для себя почву в сложившихся обстоятельствах.
<...>
Марина молча, упорно, ни с кем не считаясь — куда она идет? Так жить с людьми невозможно. Так, с закрытыми глазами можно оступиться в очень большое зло. И кажется мне, что Марина и не «закрывает глаз», а как-то органически не чувствует других людей, хотя бы и самых близких, когда они ей не нужны. Какие-то клавиши не подают звука.

В жизни это довольно страшно.

Ее нельзя назвать злой, нельзя назвать доброй. В ней стихийные порывы. Уменье ни с чем не считаться. Упорство. Она очень способна, умна. Труд над тем, что ей любо, — уже не труд, а наслажденье. Это, конечно, огромно. И она еще только подросток. Время скажет свое. Только чувствую: от Марины близкой, младшей, родной отхожу… Без слов, как-то само собой, внутренне трудно.

из воспоминаний сестры о Марине