Печаль поселилась в этом доме давно, привычно осела налётом на плинтусах, поднялась по косякам, расползлась по подоконникам. Обитатели словно и не чувствовали этой плёнки, не пропускающей к ним событий реального мира, стараясь забыть его в помидорной рассаде на лоджии, бисерных бусах, толстых книгах и случайных встречах. Людей извне тут принимали настороженно, ожидая, что гости принесут с собой тоску и то гложущее чувство, причин которого и не знаешь, но и отбросить не можешь. Мама часто сидела на кухне, неторопливо пила несладкий чай с шоколадом и смотрела в серое окно. Отец окружал себя словами умных, всезнающих-и-никогда-не-живших авторитетов, а старшая дочь встретила моряка и навсегда исчезла из этого дома. Младшая сестрёнка повзрослела как-то сразу, вырвалась из плена квартиры навстречу миру, который не спешил заметить хрупкую лилию. Вернулась она уже не тем невинно-белым цветком: лепестки пронизывали жилки отравы, серебряный голосок скрипки умолк, погребённый под грязью и липким ты-же-знаешь, что-все-так-живут. И снова замкнулась спираль, уроборосом пожирая собственный хвост, бесцельные посиделки старом диване, разглядывая глянцевые фотографии жизни, которая не была прожита.

Я всегда чувствовал себя в этом доме, как в скучном музее. Восковые фигуры неодобрительно глядели с портретов на стенах, а реликтовые статуэтки похотливо выпирали свои формы, заставляя отдергивать руку, словно были раскалены добела. Пробираясь среди стопок книг, избегая сурового взгляды главы семейства, односложно отвечая на настойчивые расспросы матери, я старался спрятать свой страх потерять тот цветок, ради которого был готов находиться в этом склепе вечность. Лишь бы ещё раз услышать слова колыбельной, ещё раз взглянуть в самую глубину колдовских тёмных глаз. Вся печаль, все хлопоты мира на стоили ничего по сравнению с возможностью оказаться в мире драконов и серебряных мечей, могущественных колдунов и чувств, возвращающих мёртвых из царства снов.

Бесконечный танец пылинок, ненавистный горький чай, желание закричать, разбить эти выперенные фигуры, разрушить заколдованный замок, держащий в заточении мою принцессу - внутри поднималась буря. Приходилось сглатывать сухим горлом и продолжать ценить каждое мгновение, пусть такое невесомое, но почти рядом, почти вместе, почти навсегда. Всё время во мне жило знание, что вместе с узилищем исчезнет моё чудо, нежданный и столь желанный цветок. И снова, и снова я становился гостем семьи, потерявшей причал и дрейфовавшей вслед приливам.

Зимний день окрасил мертвенно-белым светом внутренности склепа, застал отца, согнувшегося над пустыми страницами, мать, с чаинками, сложившимися в фатальную комбинацию и дочь, забытую миром и простившую его. Страшный, безжизненный свет, выбеливший все укромные уголки, осветивший все сердечные схроны и начавший разрушать обитель печали. И уже ничего не могло бы остановить безжалостность изменения, когда принцесса нанесла первый, пока ещё нежно-прозрачный слой краски на оконное стекло. За первым мазком ложились последующие и постепенно оживали отец и мать. Белый свет преломлялся сквозь цветное стекло и рассыпался радугой по полу, стенам, настойчиво занимал потолок. Потребовался не один час, чтобы закончить витраж, и вот чудесный замок вознесся, закрывая внутренний мир от реальности. Стройные башни слоновой кости, трепещущие флагштоки, увитые плющом витые столбики беседок, цветущие белые лилии, алые капли роз - морок, фата-моргана, мираж оазиса для усталого путника.

Мираж, к которому нет пути: сколько не стремись, никогда не достигнешь. С каждым шагом всё длиннее становятся тени, всё глуше поют колокольчики, всё дальше полощутся знамёна. Сказочный барьер, навсегда замкнувший этот дом для меня, заключив весь этот мирок в одну каплю янтаря. Такой тёплый под пальцами..